В приёмной было довольно темно, но вряд ли тех, кто заходил сюда, это бы когда-либо смутило. В центре этой темноты, окружённый ореолом света от двух светильников, сидел тёмный эльф Альфен Кенсарим, глава Крыльев Эсфидель. Он не спеша, словно смакуя процесс, срезал тонким ножом для бумаг сургучную печать с послания от губернатора. Прежде чем читать, он аккуратно разгладил уголки и складки с помощью пресс-папье, ручка которого была выполнена в виде стилизованной птичьей лапы. Затем, несколько минут он пытливым взглядом рассматривал почерк Джиуба и даже принюхивался к бумаге, так, что его длинный острый нос почти касался письма. Едва ли кто-то, увидев эту сцену со стороны, догадался бы о её значении; едва ли кто из окружения вообще догадывался о чём-либо, что творилось в голове их начальника. Подчинённые боялись Кенсарима. Одной из главных причин была его немногословность. Альфен никогда не озвучивал своих приказов: он писал их на листе, запечатывал и передавал в руки адъютанта или посыльного, а по его непроницаемому лицу невозможно было понять даже примерно, о чём мог быть приказ. Среди мелких чинов Крыльев Эсфидель ходила легенда, что однажды Кенсарим оформил приказ о казни своего адъютанта прямо в его присутствии, мало того, передал ему запечатанный конверт, и несчастный даже представить не мог, что как только он доставит посление, жить ему останутся считанные часы. На самом деле, это была проверка, и адъютанта велели наградить за исполнительность и хладнокровие, но новичкам, не знавшим подробностей, рассказывали эту историю для устрашения. Впрочем, в этом не было необходимости - Кенсарима итак боялись, и только те, кто прослужил в Крыльях достаточно долго, знали, что хотя этот тёмный эльф пользуется безграничной властью, любое проявление самодурства или необоснованные придирки были противны самой его природе. Всё, что делал Альфен, было направлено на достижение целей, которые он себе ставил, однако Кенсарим не позволял себе размениваться людьми как монетами или совершать что-либо не имея достаточных оснований. В то же время, любовь к власти главы Крыльев Эсфидель не распространялась на что-либо вне пределов его организации; он любил оставаться в тени, аккуратно плетя скрытые от посторонних глаз нити управления, и от души презирал официальную власть, вынужденную пребывать всё время на виду. Но это не значило, что он презирал самого Джиуба, бывшего представителем этой власти; это значило только то, что каким бы влиянием не пользовался Кенсарим, он не стал бы покушаться на должность губернатора или задумывать заговор против него. Джиуб знал это и относился к Кенсариму как к равному, не позволяя себе в той или иной степени задеть достоинство этой удивительной персоны. Альфен Кенсарим был единственным, не считая Нельрин, тёмным эльфом, которому Джиуб доверил серьёзную должность в своём аппарате, и это уже говорило о многом. Губернатор слишком хорошо знал нравы своих соотечественников, чтобы давать им хотя бы малейшую возможность обернуться против него. Но Кенсарим был исключением из любых правил и общепринятых мнений. Джиуб всегда считал его "не от мира сего", и частенько повторял: "вы даже не представляете, насколько Семистер в хороших руках: в то время как я правлю городом днём, неутомимый Кенсарим делает свою работу ночью".
По происхождению Альфен был выше Джиуба, и отдавая этому должное, губернатор послал распоряжение, чтобы члены Крыльев приветствовали друг друга и своего начальника фразой "Синтар Кенсарим" - "Слава Кенсариму". Однако никто не смог бы сказать, пришлось ли по душе это самому Альфену или нет. Он всего лишь не стал возражать, и постепенно обращение вошло в порядки Крыльев.
Удобный для большинства людей письменный стол Кенсарима был тем не менее маловат для его фигуры - Альфен отличался высоким ростом, как и Джиуб; Но по странной прихоти он не заказывал новый и всегда сидел, согнувшись и вытянув ноги так, что носки его старых домашних туфель торчали из-под противоположного края стола. Новичков это забавляло, но только до тех пор, пока Кенсарим не вставал со своего места и не начинал ходить по комнате; тогда его грозная фигура, ронявшая на стены зловещую тень, вселяла тревогу даже в тех, кто был уверен в своей безупречности перед лицом закона.
Вот и сейчас, прочитав письмо от Джиуба, Альфен встал и начал прохаживаться по приёмной, заложив руки за спину. Его синий расшитый золотыми звёздами и узорами халат, больше походивший на кафтан, был полурастёгнут, и под ним виднелись безупречно выглаженная белая сорочка, застёгнутая на все пуговицы, и не менее аккуратные белые панталоны. Главу Крыльев Эсфидель отличала аккуратность во всём; никто не знал, была ли у него жена, родственница или служанка, которая бы так следила за его одеждой, но наблюдая то, как придирчив к мелочам и трудолюбив этот тёмный эльф, несложно было поверить, что он и сам в состоянии полностью позаботиться о себе.
Он казался старше Джиуба, даже притом, что возраст тёмных эльфов всегда сложно определить на вид. Чёрные с проседью волосы и бородка, равно как и худое лицо с впалыми щеками, подчёркивали его и без того очень суровые черты. Редко кто видел Альфена улыбающимся, но рассказывали, что время от времени он позволял себе быструю улыбку украдкой, когда бывал очень доволен принесёнными новостями.
Именно сейчас такая улыбка на какой-то короткий миг мелькнула на его губах.
- Как вы сказали, кто вы? - сухо осведомился Кенсарим у посыльного, бросив на него испытующий взгляд.
- Аль-дракендир Лонишиль, каади, - скороговоркой произнёс тот.
Это был молодой полукровка, но его черты имели мало общего с чертами Сульрика. Лонишиль был шире в плечах и в целом крепче, его кожа была иссиня-чёрной, хотя светлее, чем у настоящих тёмных эльфов. Большие зелёные глаза смотрели на собеседника из-под изогнутых бровей со всей живостью молодости. Но если Сульрику порой не хватало выдержки, то Лонишиль был само хладнокровие. Одно время они учились вместе, но по каким-то причинам стали соперниками; с тех пор каждый стремился возвыситься над другим и при случае принизить его. В конце концов, они превратились в заклятых врагов, и это на дуэли с Лонишилем Сульрик лишился кончика уха и едва не погиб, получив удар клинком под рёбра. Но об этом не знал никто, кроме этих двоих.
- Очень хорошо, - Альфен вернулся за стол и, набросав несколько беглых строк нового приказа, сложил, запечатал и передал его посыльному.
- Отнесите это аль-сельфендиру Вантору.
- Слушаюсь, каади.
Лонишиль вышел, как ему показалось, слишком поспешно, что могло выглядеть невежливым; капельки холодного пота выступили у него на лбу, когда он подумал об этом. Но возвращаться с извинениями ему хотелось ещё меньше, ведь это тоже могло не понравиться Кенсариму. Никто не знал, как относится к той или иной вещи глава Крыльев, и это давало поводы для многочисленных домыслов. Даже Лонишиль, с его хладнокровием и длительным стажем работы на организацию, не был избавлен от постоянных мыслей о том, как бы не вызвать неприязнь начальника. Полукровка повертел в руке конверт со свежим письмом. Как ему было жаль, что он не может узнать содержание приказа; Лонишиль носил бумаги от одного агента к другому, не смея даже помыслить о том, чтобы вскрыть конверт - за это следовала скорая и жестокая казнь. Но почему-то именно сейчас, как ни в какой другой день, его волновал приказ Альфена.
С тревогой на душе он принёс его Вантору, офицеру такому же немногословному и хмурому, как и Кенсарим.
- Благодарю вас, - вымолвил тот, дочитав. - Вы свободны, аль-мильсендир Лонишиль.
Лонишиль было по привычке развернулся на каблуках, чтобы выйти прочь, как на полобороте замер.
- Простите меня, каади, как вы сказали?
- Этим приказом, помимо прочего, вас повышают, Лонишиль. Вам присуждается звание аль-мильсендир. А теперь, вы свободны.
Полукровка так растерялся, что вместо благодарности промямлил что-то неразборчивое. И лишь в коридоре, отойдя подальше от дверей, он дал волю своей радости. Так вот что значила улыбка его начальника...
Но что же за письмо получил Альфен от губернатора Джиуба?
Лонишиль проклял своё любопытство и, вздрогнув, порадовался тому, что никто в этих стенах не может услышать его мыслей.
Между счастьем и несчастьем лежит пропасть. В ней-то мы и живём.
